На протяжении многих лет я слежу за судьбой небольшого эскимосского селения Наукан, расположенного в Беринговом проливе, невдалеке от моего родного селения Уэлен. Многие уэленцы женаты на эскимосках, так что в жилах многих моих односельчан, а возможно, и во мне самом течет изрядная доля эскимосской крови.

Как уэленцы, так и науканцы издавна занимаются морским промыслом. Сравнительно недавно науканцы жили на высоком крутом берегу, открытом всем ветрам, — на мысе Дежнева. Это было отличное место для охоты на моржа, кита и других морских зверей, дающих эскимосам и пищу, и жилье, и одежду, и топливо. Жилища располагались так, что каждый вход одновременно служил и наблюдательным пунктом — пролив лежал как на ладони и никакой зверь не мог пройти незамеченным мимо этих берегов.

Еще незрелым пятнадцатилетним юнцом, я совершил первое путешествие в арктические страны под опекой брата моего дедушки – весьма фанатичного орнитолога, хотя и дилетанта. Пылкое увлечение дядюшки Фрэнка зверюшками и птахами захватило и меня: уже с шестилетнего возраста я стал живо интересоваться всякого рода зверьками, водившимися в холмистых прериях, близ Саскатуна.

Наш дом в этом западном городе давал приют не только нам, но и ручным скунсам, койотам, воронам, сусликам и гремучим змеям весьма коварного нрава.

Мои планы были почти такими же призрачными, как и мое снаряжение. Хотя я знал – с точностью до нескольких тысяч квадратных миль, – куда именно хочу направиться, у меня было лишь смутное представление о том, как туда попасть. Плыть на каноэ по какой-нибудь из рек с юга на север, как это сделал Тиррел, у меня не было возможности, потому что я намеревался странствовать один. Нельзя было думать также о проникновении в заветные равнины и со стороны восточных и северных границ, ибо текущие к морю реки Барренс очень бурные и не дают подняться против течения к их истокам, расположенным высоко на внутреннем плато. А любая попытка проникнуть в пределы страны Барренс с запада заранее исключалась из-за непомерно больших расстояний.

Встреча наша получилась неловкой, напряженной. Франц – так его звали – подобно всем людям, прожившим слишком долго в одиночестве, утратил ту защитную оболочку, которую создает человеческое общение. Такие дичающие отшельники становятся робкими в обращении и потому чуть ли не страшатся даже случайных, редких встреч со своими собратьями, чего обычно не наблюдается в нашем обиходе.

Это лишь одна из причин неприязни, которую испытывают люди, подобные Францу, ко всяким чужакам; есть и другие. Но я думаю, что только глубокое одиночество может вызвать у человека страх перед себе подобными, как это было в первобытные времена, когда каждый видел в незнакомце потенциального врага.

После того как в порыве откровения Франц излил свою душу, он вновь замкнулся в себе, стал молчалив и явно избегал вопросов, которые мне хотелось ему задать. Наверно, он стыдился того, что разговорился в первую же ночь нашего знакомства, как стыдится отрезвевший человек, в состоянии опьянения слишком многое поведавший о себе неизвестному. К тому же Франца, кажется, одолевало беспокойство за брата: тот что-то очень долго не возвращался домой.

Каждое утро Франц взбирался на свой наблюдательный пункт – вершину холма рядом с хижиной, где выстаивал часами под жаркими лучами весеннего солнца, глядя на простиравшийся на юго-восток залив, покрытый таявшим льдом.

Было ясное июньское утро. С гребня холма, возвышавшегося над хижиной Франца, Анотилик и Ганс палили из ружей по противоположному берегу реки. Там, на покатом южном берегу, беспорядочно металось в испуге около сотни оленей – одни самки. Мне было видно, как вздымались серые фонтанчики пыли, когда пули со свистом отскакивали отекал, и слышались слабые приглушенные звуки, когда пули попадали в животных.

Ближайшие к нам олени стояли по грудь в быстро текущей коричневой воде и могли повернуть обратно, потому что сзади на них наседали другие. А те животные, которые еще не вошли в воду, бестолково кидались то в одну сторону, то в другую, и только спустя некоторое время, точно опомнившись, они неуклюжими скачками пустились галопом вдоль берега, вверх по течению. Самки были стельные, их тяжелые, отвисшие животы мерно раскачивались на бегу.

Весна в северных равнинах так быстро переходит в лето, что их и не разделить. И лето нагрянуло прежде, чем я смог отправиться к берегам озера Утек, чтобы познакомиться с ихалмютами. Франц согласился составить мне компанию, а Гансу и детям предстояло остаться в Заливе Ветров, кормить тех собак, которых мы не брали с собой, и вообще следить за жилищем. Готовясь к путешествию на север, я пребывал в странном состоянии возбуждения и в то же время подавленности. Хотя я жаждал непосредственно познакомиться с ихалмютами, увидеть этот народ в его собственной стране, отрывочные впечатления об их жизни, сложившиеся у меня по рассказам Франца, заставляли беспокоиться в ожидании встречи с ними. Мне очень хотелось знать, имеют ли они какое-нибудь представление о том, сколь многим в своей трагедии они обязаны людям моей расы.

Поднос представлял собой великолепное изделие примерно в четыре фута длиной, в два шириной, с приподнятыми и закругленными краями. Плод длительного, кропотливого труда, он был искусно смонтирован из нескольких десятков маленьких планок; для их изготовления использовалась древесина карликовых елей, растущих на юге Барренс. Эти выстроганные вручную планки были тщательно пригнаны одна к другой и скреплены заклепками из оленьих рогов. Кроме того, стыки планок были прошиты сухожилиями, так что дно блюда не пропускало жидкость. Я любовался самим подносом, однако содержимое его поражало еще больше. Полдюжины недоваренных оленьих окороков распласталось в густой подливке, в которой, по всей видимости, было поровну и жиру и шерсти карибу.

К началу нового года в Барренс не осталось ни одного пришельца. Двери хижины у Залива Ветров опять сиротливо хлопали, и некому было приветствовать охотников-ихалмютов и оказать помощь им, когда они добирались до покинутого жилища. Франц и его брат снова жили вместе со всей семьей в Черчилле; они взяли с собой и обоих эскимосских детей, которым уже никогда не суждено было вернуться к озеру Нуэлтин. «Белые» торговцы покончили свои дела в районе Реки Людей и сбежали оттуда навсегда. Но в безмолвных глубинах страны они оставили народ, которому некуда было бежать, потому что у него нет другого пристанища, кроме могил под валунами на берегах реки.

В достаточной степени овладев языком ихалмютов, я обнаружил, что большей частью они говорят о прошлом своего народа. Порой казалось, будто ихалмюты сознательно прилагают все усилия, чтобы воскресить безвозвратно минувшие дни, как бы желая показаться мне не такими, каковы они сейчас, а какими были когда-то. Медленно и тщательно подбирая слова, они пытались хотя бы речью своей показать былой образ жизни, некогда типичный для страны Барренс. Им явно хотелось, чтобы я мог вместе с ними перенестись в те счастливые времена. И усилия моих новых друзей не пропали даром. Вскоре я без труда мог представить себе, какой богатой и полнокровной жизнью жил этот народ в давно прошедшие годы.

Ихалмютам пока еще ведомы приятные им радостные чувства и настроения, и они передаются им с удовольствием. Что же касается неприятных эмоций, то жители северных равнин стараются их отогнать от себя, если только они не вызваны физическими страданиями.

Как-то осенью у Залива Ветров вдруг ударили заморозки, и я решил проверить свои запасы зимней одежды. Я довольно придирчиво отобрал все нужное, перед тем как мы с Энди вылетели из Черчилля, но это было несколько месяцев назад. С того времени мне довелось увидеть и узнать много нового, и я невольно начинал смотреть на все глазами приемного сына народа оленьего края.

Это повествование обрело целостность лишь после того, как на протяжении многих вечеров я выслушал от разных людей несколько рассказов и соединил их. Теперь я поведаю об этом не как об истории, происшедшей когда-то, а как о живущих во мне воспоминаниях, причудливо сплетенных из нитей фантастического и реального. Речь пойдет о трех эпизодах, и они отражают события трех дней одного минувшего года, дней, связанных воедино течением времени, духом Черного человека и тем, что осталось в памяти у людей. В наших глазах те истории из прошлого, которые любят рассказывать ихалмюты, кажутся выдумками, но в глазах этого народа именно они представляют собой самое существенное, из чего складывается жизнь.

Энди так добросовестно преследовал карибу во имя науки, что заставил меня вспомнить о том, что и я тоже в некотором роде биолог. Я успокоил свою совесть коллекционированием мелких зверьков, которые обитают во мхах и лишайниках равнин. Мои орудия лова состояли из трех дюжин обыкновенных мышеловок, расставленных на большом расстоянии друг от друга и снабженных маленькими флажками из красной материи, чтобы я потом мог их разыскать.

Как-то я, между прочим, попросил Утека проверить часть моих мышеловок, взяв на себя остальные. Через час, когда я закончил свою работу и возвращался к дому, Утек присоединился ко мне. Он был с походным мешком из оленьей кожи и, идя трусцой через тундру, держал его на почтительном отдалении, словно в нем находилось нечто чрезвычайно ценное и хрупкое.

Какуми, старому шаману, я уделяю в этой книге больше внимания, чем кому-либо другому, – отчасти потому, что история его жизни как бы отражает в миниатюре историю его народа, отчасти по иным причинам. Рассказы о Какуми – это рассказы об упадке и деградации, которые стали участью и всех ихалмютов. История жизни старого шамана горька и трагична, тем более что это трагедия не только одного человека, а и всего народа.

Долго пришлось мне прожить здесь, прежде чем я подробно узнал о Какуми, ибо само его имя – проклятие в устах ихалмютов. Если и удастся вытянуть у них что-нибудь об этом человеке, они говорят коротко, неохотно, с нотками ужаса в голосе.

Кое-кто узнал голос Какуми, столь неожиданно исчезнувшего в самом начале зимы. Какут тогда рассказывал, что Торнрак Какуми однажды ночью явился и утащил Какуми к себе, куда-то за пределы этой жизни. И теперь тех, кто узнал этот голос, охватил страх, и люди, смотревшие на него с высокого берега реки, стали невольно жаться друг к другу. Кто-то шепотом произнес то, о чем думали в этот момент все:

– Дух едет по реке! Дух того, кто мертв. Что нам делать?

Ангкуни – Великое Озеро – расположено на полпути к низовью Реки Людей, и наш выбор пал на него по двум причинам. Прежде всего именно здесь в свое время наблюдалось самое большое скопление оленей, когда-либо известное ихалмютам, и это было очень интересно для Энди. Во-вторых, озеро лежит в самом сердце глубинных районов страны Барренс, а потому оно обещало стать отличной базой для продолжения моей работы по изучению истории местных эскимосов.

Тиррел был первым «белым», достигшим Ангкуни, и с тех пор, здесь побывало еще не более двух-трех «белых». Лишь небольшая часть извилистой линии берегов озера нанесена на карты и никто не знает точной его длины, хотя я думаю, что она составляет по меньшей мере сорок миль.

В последующие дни нашего пребывания в районе Ангкунн мы не обнаружили никаких признаков оленей. Пока мы с нетерпением ждали их, я воспользовался ветреными днями для исследования высокого плато к северу от озера и во многих местах между округлыми каменистыми холмами нашел следы погибших людей. Как-то я подобрал деревянный обломок странной формы, и, когда попросил Охото объяснить мне, что это такое, он ответил, что это обломок самострела.

Я был поражен. Насколько я знал, эскимосы никогда не пользовались этим оружием. Я расспросил Охото более подробно, и он рассказал, что ихалмюты прежних поколений изготавливали самострелы из отростков рога мускусного овцебыка и широко применяли их для охоты на оленей.

Теперь пора рассказать о духах и дьяволах, которые населяют страну Барренс наравне с людьми и оленями, ведь после открытия нами безымянного озера духи и дьяволы заняли немаловажное место в наших приключениях.

В краю ихалмютов «закон» управляет и социальной и духовной жизнью человека и применяется с одинаковой силой не только к абсолютно реальным вещам, но и к сверхъестественным абстракциям. Есть лишь один «закон» для людей и для призрачных существ, имя которым легион. Эти «иные существа» столь многочисленны и разнообразны, что ихалмюты не знают их всех по именам и даже по описаниям и едва ли могут судить о силе тех духов, которые им известны. Отсюда следует, что человек должен чрезвычайно тщательно соблюдать даже самые мелкие требования «закона», который один только может защитить людей как от ведомого, так и от неведомого.

В дни нашего пребывания на берегах Ангкуни и путешествия к северу и западу от озера по реке Куви Охото был сам не свой, словно его терзали мрачные предчувствия, более мрачные, чем та подавленность, которую испытывали мы, два «белых», при виде остатков бывших стойбищ и разбросанных по равнине каменных могил. То, что мы не встретили оленей и обнаружили лишь их старые следы, означало для Охото больше, нежели временное отсутствие карибу в этих краях. Ему казалось, что мы попали в некое подобие ихалмютского ада, в самое худшее из всех плохих мест, где не только не водятся, но и никогда не будут водиться олени.

На другой день после того, как Охото решил было покончить с собой, мы покинули наш ночной лагерь и двинулись дальше. Облик местности изменился. Солнце сверкало высоко в прозрачном небе, и вскоре мы увидели холмы, возвышавшиеся над торосами, которые так долго загораживали от нас все вокруг. Эти массивные холмы поднимались к западу и к югу. Берег безымянного озера свернул к югу, и мы поняли, что добрались до его конца.

Встреча с этими далекими холмами походила на встречу с друзьями после возвращения из дальнего плавания, и мы с новой силой стали грести в их направлении. Охото первый заметил темные пятна в складках изрезанных склонов далеких гребней, а я в бинокль разглядел, что эти пятна были не чем иным, как деревьями. Сердце мое радостно забилось.

В конце августа мы оставили инукоков бодрствовать в одиночестве и повернули назад, к Заливу Ветров. Предвестники появления стад карибу уже прошли ранее через Олений Путь, и Энди заканчивал свою работу. Что касается меня, то удивительные земли вокруг Ангкуни уже рассказали мне все, что им было известно, ведь они умели говорить только голосами мертвых. Я же был готов вернуться к живым голосам ихалмютов.

Возвращение домой проходило без происшествий. Охото чувствовал себя счастливым оттого, что мрачные предсказания его отца еще не сбылись. Ихалмюты были пока живы, хотя и голодали, так как у них не было патронов. Мы отдали им то, что смогли сэкономить, – почти все, что у нас еще имелось, так как время нашего пребывания в этих краях истекало – через месяц мы должны были их покинуть.

Щеголихи равнодушно отворачиваются от самых пушистых, самых белых шкурок песца, разложенных перед ними на прилавках роскошных меховых магазинов столиц и больших городов Западной Европы и Нового Света. Им нужны выдра, ондатра, выхухоль – что угодно, но не этот мех, который «больше никто не носит». Песец вышел из моды...

Кто обратит внимание на такое незначащее обстоятельство? Мало ли что вдруг и непостижимо входит в моду, сводит с ума ее убежденных жриц, чтобы столь же внезапно кануть в небытие и стать достоянием старины, всегда слегка чудаковатой! Носили же модницы прошлого столетия черепашку, прикрепив ее к корсажу золотой цепочкой! Превратила ведь мода в начале нынешнего века оперенье на груди глухаря в предмет, едва ли не более ценный, чем роскошные перья страуса!