
Одинокая хижина
Сотня миль полета не принесла никаких перемен, монотонность белизны угнетала меня. Джонни протянул мне свою карту. На прямой линии, обозначающей наш курс, он поставил карандашом крестик и написал: «Половина пути. Должны прибыть на место после полудня».
Я вновь повернул голову к окну, пытаясь зацепиться взглядом за что-нибудь определенное в расстилавшемся под нами унылом ландшафте. Затем взглянул вперед и с чувством глубокого удовлетворения увидел какие-то смутные очертания на горизонте. Постепенно они становились более ясными, выступая разрозненными кусками, и наконец слились в одну четкую сплошную линию отдаленных холмов. Это была граница обширного плато, на котором находятся озеро Нуэлтин и река Казан.
Теперь просторы равнин словно начали сбрасывать с себя девственно белый покров. Из-под снегов пробивались черные гребни массивных кряжей. Неровности земной поверхности выступали рельефнее, и она все более походила на морскую зыбь перед бурей.
И опять карта. На этот раз крестиком было обозначено озеро Нуэлтин. Однако когда я посмотрел вниз, то не смог различить ничего такого, к чему можно было бы привязать карту.
Я пододвинулся вперед, к кабине пилота. Лицо Джонни было напряженным и тревожным.
Через несколько минут он указал на дрожащие стрелки бензоприборов: половина горючего была израсходована.
Вдруг я почувствовал, что самолет лег в вираж. Я наблюдал за стрелкой компаса. Она трепыхалась до тех пор, пока мы не взяли курс на юг, а затем на восток – обратно к морю.
Дальше лететь было нельзя, горючего осталось слишком мало, а мы так и не обнаружили в этой безликой снежной пустыне ничего, что помогло бы точно ориентироваться и отыскать цель полета. Мы быстро пересекли Барренс от края до края и все-таки не застигли эту страну врасплох; казалось, что она заранее оградила себя от нашего вторжения.
Кромка облаков над нами постепенно снижалась, и, когда самолет повернул на восток, мы летели уже на высоте менее пятисот футов. С этой небольшой высоты мы неожиданно увидели довольно широкую долину, окаймленную скалами и бесснежными холмами. Я заметил, как что-то мелькнуло под нами...
– Джонни! – завопил я. – Хижина!
Он не потратил и капли ценного горючего на предварительный заход по кругу. Гул моторов будто сразу оборвался, самолет резко пошел на снижение и тяжело приземлился между скалистыми утесами долины.
Перед нами темнела скромная рощица низкорослых корявых елей, обозначалось устье реки, до сих пор покрытой льдом, и виднелось нечто похожее на конек крыши, торчавший над сугробами.
Мы неуклюже спрыгнули на лед и стали пожимать друг другу руки, так как не сомневались, что я достиг цели путешествия: другой такой хижины не было на двести миль вокруг.
Но нас встретил только ветер. Около хижины не заметно было никаких признаков жизни. Мы беспомощно скользили и спотыкались на ослепительно сверкавшем льду. Радость, охватившая нас при мысли, что мы все-таки добрались до цели, преодолев столько тяжелых препятствий, стала быстро улетучиваться под влиянием мертвящей пустыни вокруг нас. Мы чуть ли не с признательностью смотрели на горсточку тощих, не достигавших в высоту и десяти футов деревьев, – их вершины выглядывали из-под снежной толщи, словно хотели приветствовать нас. Свинцово-серые тучи заволакивали небо, ветер усиливался. Обследовать место было некогда: времени оставалось в обрез – надо было сбросить на лед мое имущество.